Развратная мачеха умоляла о жестоком анале — трахнул без вазелина как настоящий чемпион

Темнота — это лишь ширма для настоящей агрессии. Сюрикены и тени — детский лепет. Он не каратист, не спортсмен, но его главное оружие — это дикий, запретный голод, который он выучил по ночным каналам. И этот удар он нанес не на татами, а на краю кровати, где воздух плавился от тишины. Стянул с нее трусы — медленно, слыша, как ткань рвется от напряжения. Она не сопротивлялась, только выгнула спину, принимая его жажду. Без смазки, без нежности. Только хриплый скулеж и мокрый, сочный звук входящей плоти. Ее задница сжалась, но он продавил этот узкий, горячий проход, разрывая ее изнутри. Кто здесь выносливее? Она, что терпит эти толчки, сжимая простыни до побелевших костяшек, или он, что вбивается в нее с животной одержимостью, пока его член не ломит от тугого жара? Каждый удар — это скользкий, влажный шлепок, каждый стон — это признание поражения. Он трахает не тело, а сам запрет, и в этой тьме оба теряют счет времени, пока не взрываются в липком, судорожном финале.