Молодая тёща умоляет зятя о жёстком анале: она не устояла перед его напором и страстным трахом

Он скользит в дом, как тень — бесшумный шаг, приглушённый звук закрывающейся двери. В темноте только его тяжёлое дыхание и запах выпитого виски. Она стоит у раковины, спиной к нему, и даже не оборачивается. Эти белые чулки в сеточку натянуты так туго, что под ними видно каждую линию её бёдер. Мокрая ткань халата прилипла к коже, и когда она наклоняется, край задирается, открывая край трусиков — чёрных, кружевных, мокрых. — Ты что, за мамочкой пришёл? — её голос низкий, с хрипотцой, и в нём нет ни капли удивления. Она медленно выпрямляется, облизывает губы, глядя на него через плечо. Он подходит ближе, и она уже чувствует его ладонь на своей талии — горячую, требовательную. Пальцы скользят вниз по чулку, задирают подол, и её дыхание сбивается. — Заткнись, — хрипит он, вжимая её в столешницу. Она не сопротивляется — только выгибает спину, чтобы он мог проскользнуть глубже, раздвинуть её коленом, почувствовать, как она уже влажная, готовая, жадная. Его пальцы впиваются в её бёдра, он наклоняется к уху, дышит так, что по коже бегут мурашки. Она стонет — тихо, в кулак, но звук разлетается по кухне, смешиваясь с шипением конфорки и запахом разгорячённой кожи. — Тёщенька, — шепчет он, — ты сегодня слишком громкая. — Она смеётся, резко, нервно, и тянет его за ремень. Чулки скрипят под её собственными пальцами, когда она помогает ему войти — резко, глубоко, так, что на миг темнеет в глазах. Её грудь распластана на холодном камне столешницы, а он вбивается в неё, раз за разом, пока кухня наполняется только влажными шлепками, сдавленными стонами и грязными шёпотами, от которых плавится воздух.